Alexander Pushkin, stanzas from Eugene Onegin

Translated by A.Z. Foreman

1.I

My uncle, man of true conviction...

By falling genuinely sick

He's won respect for his affliction

And could have planned no better trick.  

His is a strategy worth trying;

But, God will it be stultifying

To attend a patient night and day

And never move a step away!

And oh, what shameful machination

To humor one so nearly dead,

Fluff out the pillows for his head,

Morosely bring his medication

And think, with every practiced sigh,

'Get on with it already. Die!'

              

«Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример другим наука;

Но, боже мой, какая скука

С больным сидеть и день и ночь,

Не отходя ни шагу прочь!

Какое низкое коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же черт возьмет тебя!»

1.II

Thus one wild-mannered playboy muses  

As he trots on by post through dust,

The scapegrace Zeus Almighty chooses

As heir to his familial trust.

Companions of Ruslan's adventure,

Without preamble, let me venture

To introduce upon the scene

My novel's hero: one Eugene

Onegin, gracious friend and brother

Began life where the Neva runs,

Where you perhaps, Dear Reader, once

Shone brilliantly some way or other.

There I myself once lived and strolled

Until I caught that northern cold.             

Так думал молодой повеса,

Летя в пыли на почтовых,

Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных.

Друзья Людмилы и Руслана!

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас:

Онегин, добрый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы

Или блистали, мой читатель;

Там некогда гулял и я:

Но вреден север для меня.

1.III

A noble man who'd served sincerely,

His father lived by borrowing,

He entertained with three balls yearly

And finally squandered everything.

Fate handled my Onegin gently

Madame first cared for him intently

Till someone else took on from her

The nice, if boisterous, boy: Monsieur     

L'Abbée, a feckless wretch from Paris

Taught the boy everything in jest,

Kept moral strictures slight at best

Lest he should bother or embarrass.

He'd punish pranks with one remark

And then a stroll in Summer Park.             

Служив отлично благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец.

Судьба Евгения хранила:

Сперва Madame за ним ходила,

Потом Monsieur ее сменил.

Ребенок был резов, но мил.

Monsieur l’Abbé, француз убогой,

Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

1.IV

But when our young man reached the morrow    

Of adolescence and ado,

The time of hope and tender sorrow,

Monsieur was made to say Adieu.

Eugene's at large now. Taking care to

Display the latest voguish hairdo,

And dressed like a London Dandy, he

At last saw high society.

In French which he had quite perfected

He could express himself and write,

And when he danced, his step was light

His bow completely unaffected.

What's more to want? The verdict ran:

A witty, charming, gentle man.  

Когда же юности мятежной

Пришла Евгению пора,

Пора надежд и грусти нежной,

Monsieur прогнали со двора.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде,

Как dandy лондонский одет —

И наконец увидел свет.

Он по-французски совершенно

Мог изъясняться и писал;

Легко мазурку танцевал

И кланялся непринужденно;

Чего ж вам больше? Свет решил,

Что он умен и очень мил.

1. V

We've all received some education

In something, somehow, have we not?    

So thank the Lord that in our nation

Playing the thinker takes no thought.

Eugene was in the view of many

(Judges as strict and fair as any)

Learnèd, if prone to pedantry.

He had the happy ability

For free and easy conversation.

For handling any grave dispute

With an air of learning and astute

Silence in lieu of confrontation,

And lighting up a lady's gaze

With sudden fiery turns of phrase.           

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

1. VI

Lately the Latin fad's receded.

But I'll give him his due and note

He had the smattering one needed

To puzzle out a Latin quote,

Cite Juvenal in French translation,

Add "vale" as a a salutation.

There was a line (on good days, two)

By Virgil that he nearly knew.

He had no scholar's predilection

To delve through diachronic dust

Of the world's histories caked with must.

There was, though, quite a large collection    

Of anecdotes he could recite

From Troy's destruction to last night.      

Латынь из моды вышла ныне:

Так, если правду вам сказать,

Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы разбирать,

Потолковать об Ювенале,

В конце письма поставить vale,

Да помнил, хоть не без греха,

Из Энеиды два стиха.

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли:

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

1.XLVI

He who has lived and thought can never  

Look on mankind without disgust,

He who has felt is plagued forever

By ghosts of days forever lost.

Gone are enchantment and affection.

In him the snake of recollection

And sick repentance eats the heart.

All this will oftentimes impart

A savory charm to conversations.

Though first unsettled and confused  

By Eugene's tongue, I did get used

To his abrasive disputations,

His blend of bile and comedy,

His somber, vicious repartee.     

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Все это часто придает

Большую прелесть разговору.

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык

К его язвительному спору,

И к шутке, с желчью пополам,

И злости мрачных эпиграмм.

8.XXIX

To love all ages must surrender.

But to young hearts its tumults bring

A gale as plentiful and tender

As tempests to the fields of spring

They freshen under passion's shower

Renew themselves, and come to flower,

As potent life takes fertile root

To bring rich blooms and yield sweet fruit.    

But when our age has left us older,

That barren turning of our years,

Dead passion's traces just bear tears-

So autumn stormwinds just blow colder,

Make swamps of meadows everywhere

And leave the forests stripped and bare.

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям:

В дожде страстей они свежеют,

И обновляются, и зреют —

И жизнь могущая дает

И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.